Игорь Гаркавенко: Украина. Доктрина без альтернативы. ЧАСТЬ 5 «Национальное и Социальное»

0
80

Игорь Гаркавенко, философ, доброволец

Редакция ГЕНПЛАН представляет цикл публикаций Игоря Гаркавенко УКРАИНА. ДОКТРИНА БЕЗ АЛЬТЕРНАТИВЫ.

Часть 5 «НАЦИОНАЛЬНОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ»

Несмотря на их частую близость, рядоположенность, эти два слова содержат в себе абсолютно различные, несовместимые в своём ядре стихии, энергии, эпохи, подходы и взгляды. Им по силам разделить надвое историю, мир, цивилизацию, общество одной страны, и отдельного человека. И в то же время, они являются двумя сторонами медали одного феномена, двумя взглядами на одно явление.

Словом национальное мы обозначаем то, чему, разве что можем дать только имя. Но объяснить, угадать, открыть причину, источник и характер чего, нам не по силам. Всё, что по этому поводу написано, есть лишь перечень догадок, иногда искренне скромных, иногда претенциозных. И если верных, то всегда «почти»..

Тем более, нам не под силу сознательно и произвольно вызвать к жизни то, что могло бы быть названо нацией.

Народы, нации: «мысли бога», «общности судьбы», «вспышки пассионарности», «цветущая сложность»… Всё это, лишь имена, в которых разумная доказуемость и предсказуемость, опирается на точку, — далее недоказуемого, непредсказуемого, необъяснимого.

Этот феномен можно только эстетично обозначить.

Аутентичное, не-рациональное, то, посредством чего — мы, но не наоборот.

Нация, либо есть, либо её нет. Больше ничего.

Если она действительно есть, то ни у кого это не вызовет никаких сомнений. Если её нет, то место отсутствующего, пустое место, не прикроешь никакой государственной фальшью, никаким казённым мифом.

Все попытки привязать нацию к одному из её локальных атрибутов, будь то язык, вероисповедание, ограниченный набор фиксированных, внешних фрагментов её культуры, — как правило бьют в никуда, невпопад.

Если, на основании этих штампов пытаются национальное от не-национального отделить, обычно режут тупо и по-живому.

Если, на основании их же, пытаются нечто «более плотно» присоединить, снова бьют гвозди тупо и по-живому.

Рациональный, аналитический взгляд, способен только бесконечно перебирать версии её возникновения;

— единство общего происхождения, единство наследственного, единство прошлого;

— единство, исторически и случайно приобретённого, единство настоящего;

— единство, на основании одной общей цели, задачи, одного проекта, единство будущего…

Но как может преследовать одну историческую цель то, что совсем не связано в своём ядре общим происхождением…

В свою очередь, как может единство одного наследства, в своём вековом историческом пути — избежать приобретённого…

Нация, есть общность судьбы; а если точнее, нация, есть общность в драке по одну сторону. В драке масштабной, исторической, длящейся не час, но годы, десятилетия, века.

А разве может драка такого временного и пространственного масштаба, не быть политической, не стать культурной, не иметь религиозного пыла, и не подчинить своему фронту интонации, диалекты, слова.

Единственный, подлинный критерий, экзамен, которому время от времени подвергает нация всех своих, или тех, кто желал бы таковыми стать, есть: способность умереть друг за друга и за общее дело. Всё остальное, включая язык, — после, и вторично.

Тот, кто готов подтвердить свою национальность действием, кто готов отдать свою жизнь, в нашем случае, очень часто, есть тот, кто обошёлся без этого «промежуточного звена» в своём решении разделить свою судьбу с судьбой нации, будь то на фронте, будь то на центральной площади столицы;

он вышел на «прямую связь» с инстанцией надвременного, вечного ядра, по отношению к которому, все наглядные атрибуты национальной особенности — более поверхностны, временны и второстепенны. И жёстко навязывать их ему, значит, возможно оттолкнуть его от неё, не позволить «за деревьями увидеть лес».

Да и, в конце концов, разве мог он, в своём знакомстве с ней, полностью обойтись без серьёзного восприятия одного из её внешних ликов.

Вечность, не может ограничивать своё могущество — форпостами прошлого; в равной степени, она имеет свои стратегические высоты в будущем. Она перпендикулярна этому всему. Следовательно, она органически находит своих там, где не смогли бы их найти мы, со своими тяжёлыми абстракциями конфессий, языков, сиюминутных политических мотивов.

Иногда, пусть в самую героическую эпоху, но пастушка может оказаться ей дороже, чем всё сословие благородных рыцарей; иногда, ей ближе корсиканец с замашками Александра Великого, чем сотни тысяч пламенных и героических своих сынов, хвастающих принадлежностью к её «народным низам».

Если это раса, кровь, то кровь нетленного.

Если это конфессиональность, то конфессиональность непрописанного.

Если это язык, то язык безмолвного.

Это не означает, что мы должны недооценивать — наглядное и высказанное. Всё это, в своём множестве бесценные аутентичные атрибуты нации, её грани и отличительные черты, пусть не способные охватить её всю, в её вечности и сверхпространственности, но всё же, являющиеся языком её общения с миром. О них, можно сказать, что они — нация. О ней, можно сказать, что нация — больше чем все они.

Единство мёртвых, живых и ещё не рождённых.

Общность пути, общность судьбы, общность в драке по одну сторону.

Нельзя сказать, насколько богато этим будущее, но нам выпал уникальный исторический шанс, зимой 2013 — 14 го, быть очевидцами и участниками пробуждения, манифестации, в громе, крови, огне, — явления нации.

Нация, выступила чистым субъектом действия, без рациональных, бюрократических, промежуточных инстанций — партии, государства, и т.д. которых, после, можно было бы заподозрить в том, что за ними не было ничего иного, кроме админ-ресурса.

Единство, на основании уважения к одному драматичному прошлому;

на основании общей веры в мистический мираж волевого, свободного будущего;

способных умереть друг за друга и за общее дело;

единство, в драке по одну сторону;

говорящих на украинском и русском языках;

тех, кто был мотивирован культурной идентичностью и социальной справедливостью.

Общность одной судьбы, первыми павшими героями и символами которой, стали уроженец Кавказа и Белоруссии.

Именем Национальное, мы обозначаем то, что имеет своим истоком мифологическое, аутентичное, божественное.

Под именем Социального, мы подразумеваем то, что имеет своим основанием рациональное, универсальное, человеческое.

Социальное, это попытка современного человека проникнуть с чёрного хода в мистическую тайну национального, чтобы после, пользуясь скальпелем рационального, расправиться с покровом божественного и отыскать под ним сугубо человеческую и психологическую причину.

Социальное, это глупая и наглая попытка перевести аутентичное на язык универсальных понятий, чтобы после, объяснить таким образом его феномен «всему цивилизованному миру», чтобы после, что глупее всего, похвастаться своей способностью произвольно вызвать его к жизни, на основе открытых и доступных правил.

И в то же время, социальное, есть ключ, отмычка, к божественному коду национального, единственный его источник для всех тех, кто хотел бы им причаститься.

История мира, последних столетий, есть история его разобожествления, что может быть увидено как поступательный процесс преобладания социального над национальным, при безуспешной попытке искоренить его полностью.

Индустриализация, урбанизация, критерий возможности всё измерить в денежном эквиваленте, сомнение и материализм, имели своим следствием мир «отчуждённого человека».

Он есть тот, кто безнадёжно затерялся на улицах этих огромных городов, кто навсегда утратил, погубил, в конвейере однородного, бездушного производства, данную ему от природы искру творчества.

Он один, даже тогда, когда в толпе. И особенно тогда.

Ему холодно, даже тогда, когда он интегрирован в порядок, потому что это порядок социального.

Представитель общества, но не общины, населения, но уже не народа. Он во власти статистики и разнарядки, но более не судьбы.

Он космополитичен, глобален, интернационален.

Будучи не раз куплен и продан, он, поначалу наивный, более не доверяет никому и ничему. Будучи не раз, сам, разменной монетой, он теперь этой монетой меряет всех и каждого.

Грубый, валяющийся на обочине исторической трассы камень, он вооружён въевшимся до мозга костей недоверием, и если «достаточно развит», знает, что «общее процветание» возможно только в одном случае, при торжестве самого изощрённого и беспощадного «механизма — общего контроля и надзора».

Он больше не верит в символический акт; его больше не возьмёшь торжественными словами присяги или положенной на священное писание рукой «гаранта», и возможно, он уже не вполне доверяет кольцу, одетому на палец своей жены. Оскорблённый и обделённый результат торжества индустриального общества и современного мира; в том случае, если он активен и идеалистичен, он мотивирован социальной борьбой и её эффектом, верит только надзору и контролю, то есть наглядной, «осязаемой» справедливости.

Однако, у этого нового типа есть свой активный проводник, инициатор и антипод, в одном лице — первая, добровольно продавшая свою душу жертва и палач отчуждённого человека. Везде кажущийся своим, но на самом деле везде чужой; что, пусть и часто, но далеко не всегда подразумевает чужого — этнически, национально; ростовщик, хищник, делец, часто не имеющий своей родины, или не считающий нужным отдавать ей слишком много времени, но бесконечно скитающийся по чужим. Наизусть знающий слова всех присяг и переводимую в золото ценность всех священных писаний, примеривший на себя маски десятка национальностей, наделённый инстинктом и холодной логикой, он как рыба в воде, без препятствий преследовал свой интерес в обществах наивного, доверчивого, детского, искреннего и символического.

Было время, когда социальному и отчуждённому вообще не было места. Время общины, но не общества. Тогда всё было многоголосым, неповторимым и цветущим. Тогда, действительно, возможно, факта общения на одном языке было достаточно, чтобы доверять друг другу и во всём остальном; тогда, массовый праздник совместного участия в низвержении, сокрушении каменного истукана, как воплощения исторического всенародного зла, мог мистикой своего «посвящения» подтвердить факт единства и ещё крепче связать всех узами братства; тогда, присягнуть знамени или положить руку на книгу, означало — быть готовым за это умереть, и в то же время, подразумевало полную уверенность в необратимости — от этого умереть, если это предашь. В мифологическом измерении, так же, есть свой механизм надзора и контроля, и тогда, для определения «своих» и «не своих», было достаточно пригласить человека поучаствовать в подобных «символических» действах. Так как божественного тогда боялись больше чем человеческого, поэтому предпочитали лучше пострадать от последних, чем кривя душой поиметь дело с чужой и опасной для тебя книгой, приложить руку к неизвестному тебе истукану, лицемерно поучаствовать в инородной и непонятной тебе игре слов.

Но сейчас всё иначе.

Сейчас, это свойственно делать почти всем, но не верит в это, по-настоящему, — почти никто.

Эквивалент этого «почти», есть эквивалент нации.

Определять сегодня идентичность «потенциально своего» только критерием «символического акта», значит, глупо и доверчиво подставлять «общее» под удар исподтишка проходимцам «прагматично-частного».

Каждая, ещё не погубленная нация, должна была найти в себе силы адекватно ответить на вызов прихода этих двух субъектов, — первого и последнего; должна была разоблачить «чуждого» и спасти «отчуждённого». Национальное, должно было сознательно решиться на социальное. Во имя своего сохранения, органическое должно было решиться на технологическое, а символическое, должно было вооружиться холодным механизмом контроля и надзора.

Только говоря на языке наглядной и конкретной социальной справедливости, национальное вечное, сегодня, может вернуть своих, затерявшихся в лабиринтах нашего времени детей, и даже усыновить, пусть родственных но иных. Только вооружившись изощрёнными структурами рационального, аутентичное может уберечь себя от хищного, космополитичного, транснационального.

«Свобода. Равенство. Братство.»

В известной триаде «великой французской революции» один из пунктов ей не принадлежал; в том смысле, что сумев так хорошо им распорядиться, она никогда бы не сумела, сама и на ровном месте, вызвать его к жизни.

Он достался ей по наследству от эпох иных, более сложных, более грандиозных, более таинственных.

«Братство».

Единственный органический элемент, самый скромный, рядом с двумя громкими, произвольными абстракциями — «Свободы» и «Равенства».

Не так уж надолго, но у нас бы получилось какое-то время поэкспериментировать с каждой из них, и XX столетие может дать много хороших иллюстраций на этот счёт. Вот только с «Братством» у нас не получится импровизаций даже на одну минуту.

Братство, либо есть, либо его нет. И ничего с этим не поделаешь.

В случае применения «бессмертных принципов» к тому обществу, в котором, под этим третьим, «последним словом», находится пустота, разгул двух других, абстрактных и безграничных, способен привести к самым уродливым, механическим, катастрофическим последствиям.

И в то же время, наличие живого, органического «Братства», способно поделиться своей жизнью с двумя искусственными «Равенства» и «Свободы». В таком случае, они лишаются своей безграничности, громоздкости, и обретают природную форму, симметрию и гармонию.

Идеал Равенства, тогда прекрасно ладит с иерархией. Ведь братья всегда равны, при совершенно серьёзном осознании разницы в своём навыке, своём опыте, своём возрасте.

Свобода, как производная от живого и подлинного Братства, может быть только «свободой — для»; свободой в творчестве и труде.

«Свобода — от», востребована и необходима только там, где братство есть программная и политическая фикция, где ты уже среди чужих.

Эти три термина принято воспринимать как равнозначные и рядоположенные.

Так же, их принято читать, воспринимать, в последовательном порядке, — слева направо.

Так, не сумев за грандиозным шумом всех революционных экспериментов увидеть Нацию, предшествовавшую этому всему и только и способную предоставить к услугам революции свою энергию, свою целостность и свою жизнь, посчитали, что сама эта жизнь, эта энергия, это «Братство», было вызвано к жизни революционными экспериментами «равенства» и «свободы».

Магическая ошибка чтения мантры слева направо, имела своим следствием эпохальные ошибки Советского и Американского экспериментов. И первый и второй, играя, манипулируя своим пониманием «равенства» и «свободы», пытались вызвать к жизни, создать искусственно — голем нового братства, новую нацию.

Ничего не получилось, ни у первого, ни у второго.

Нация, либо есть, либо её нет.

Любой, масштабный социальный эксперимент, эксперимент революции и государствообразования, даже в тайне от самого себя, но всегда писался только — справа налево.

Писался Братством, нацией, — имея своим следствием и текстом своё особенное понимание Равенства и Свободы.

Братство, содержит под собой национальное, мифологическое, аутентичное.

Равенство и Свобода, подразумевают социальное, рациональное, абстрактное.

Социальное, не способно вызвать к жизни национальное.

Но Национальное, сегодня, в эпоху, не столько народа, сколько населения, просто обязано, раз уж оно есть, перевести себя на язык Социального;

для завоевания доверия и интеграции отчуждённого человека, для включения в себя той части своих, что уже на полпути к населению от народа;

для того, чтобы не стать наивной жертвой того, кому плевать на символическое, будь то язык, геральдика или цвета национального флага.

Социальное, уверенно принятое Национальным в качестве «современного оружия», становится — Социалистическим.

«Virtu.»

Когда Макиавелли хотел сказать о ещё живой и молодой нации или братстве, он подтверждал это фактом наличия у неё такого качества, жизненной силы, магической субстанции, как Virtu, с латинского — Доблесть.

Virtu, не может быть разделено поровну между всеми народами, но облагораживает своим присутствием лишь меньшинство их. В каждую эпоху разное меньшинство. Это очень похоже на теорию пассионарности, только без глупых попыток прибегнуть в своём объяснении к научному материализму.

Воля к власти, героизм, жертвенность, единство, доверие, стремление к великой и высокой исторической цели и способность в её имя преодолевать трудности и препятствия, — неполный список добродетелей Virtu.

Другими словами, без Virtu народ окончательно становится населением; личность, выразительно представляющая свою культуру, становится индивидуумом, человеком массы, «отчуждённым человеком».

Самым ярким примером народа наделённого Virtu, в древности, для Николло был Древний Рим эпохи Республики.

В его современности XVI века, это была Германия.

Когда он хотел, своим современникам, да и нам, кратко и без лишних слов продемонстрировать позитивное отличие, превосходство, — наличия Virtu от его отсутствия, у него не оставалось иного выбора, кроме как перевести для нас, это необъяснимое, божественное Virtu, на — Социальный язык.

Один из его примеров заключался в том, что, когда, какому-либо германскому городу угрожает опасность, его власти могут обратиться к своему народу с призывом сдать на общие нужды определённую часть денег. И каждый добровольно сдаёт ровно эту часть своего добра, относительно всего того что он имеет. Сдаёт, без существования какой-либо контрольной государственной комиссии.

Для доказательства идеи наличия Virtu, автор мог бы написать об уникальных и древних качествах их языка, мог бы написать об эзотерике цветов их флага, об особенной тайне их происхождения, или о железном величии императорских орлов.. Но ведь мы бы не поверили.

Доскональность Virtu, может быть доказана только «Социальным переводом». Притягательная сила нации в глазах населения может быть вызвана только безупречными социалистическими методами.

И только в качестве следствия, будет завоёвано уважение к символическим атрибутам Virtu, — к национальному языку и к государственному флагу.

Как-то, когда я стоял с автоматом на блок-посту, в Мариуполе, ко мне подошёл один из местных. Мужик, лет 45 ти.

Держался прямолинейно и уверенно, слегка грубовато.

Он не ругал Майдан и не хвалил «Новороссию»..

Он просто спросил:

«Ребята, а зачем вы сюда приехали?

Вы приехали поднять над нами свой флаг, принести сюда власть Коломойского и Порошенко? А, ребята, зачем вы сюда приехали? Чтобы просто вот здесь стоять с автоматами?

Какой в этом толк, если в ста метрах отсюда администрация мэра, Котлубея, который в ней сидит со времён Кучмы, и который насквозь прогнил; и если у вас, как вы говорите «революцiя гiдностi», вы должны были бы не стоять здесь, а пойти и вышвырнуть Котлубея на улицу; и в таком случае, я бы пошёл вместе с вами, да и не только я, но огромная масса народа пошла бы вместе с вами; ребята, зачем вы сюда приехали?»

Другими словами, этот местный мужик говорил со мной на языке Макиавелли.

Он сказал, — ребята, если, как вы говорите, у вас есть Virtu, — докажите это, не демонстрацией символических атрибутов Virtu, языка, песен или национального флага, но осуществите — «Социальный перевод».

Вместо этого, руководство батальона приняло решение пронести по центру города национальный флаг, длиной в несколько десятков метров…

Эта Нация, могла завоевать симпатии находящегося на востоке Населения, только осуществив революционный «Социальный перевод».

Это Virtu, могло одержать победу в последней войне, только с социалистической, анти-олигархической беспощадностью расправившись с властью «чуждого» человека у себя в столице, изгнав его из национальных иерархий экономики и политики;

тем самым расположив к себе человека «отчуждённого», ожесточённого в своём недоверии к национальным символам.

Коломойские, Ахметовы, Таруты, Кернесы и Котлубеи, должны были упасть на Левобережной, параллельно падающим на Правобережной Лениным.

Но вместо этого, революция ограничилась только языком символических актов, — вопроса мови и атаки на памятники.

Нация, имеет язык своим поющим символом, но своим историческим оружием, единственным индикатором того, что этот язык не врёт о своей чистоте, есть — искреннее Социальное действие.

Сегодня, эпоха «пустых государств», в которых осталось только социальное и уже нет национального, где есть население, но уже нет народа; он есть только в учебниках.

Но всё ещё есть те, у кого национальное неподдельно живо, и оно уверенно доминирует над социальным, войдя с ним в органическую связь; Иран, Израиль, Япония, прекрасные тому примеры; и место Украины, потенциально в одном ряду с ними, так как в её наличии есть Грааль чистого и юного национального Virtu.

Половина этой страны — культурна, этнична, национальна, вторая её половина — индустриальна и социальна.

Задача национал-революционера, не в том, чтобы бесконечно и безнадёжно вязнуть внутри этих, кажущихся непримиримыми отличий, не в том, чтобы периодически терпя поражения, после, опять счастливо осуществлять свои реванши по отношению к населению своей собственной страны, бесконечно проигрывая и побеждая внутри её;

но в том, чтобы суметь подняться над ними, чтобы суметь увидеть в них, две необходимые стороны одного современного явления, найти язык и подход к каждой, чтобы сделать их двумя необходимыми сторонами одной целеустремлённой национальной судьбы.

Культурная идентичность и Социальная справедливость.

Это не роскошь, которую Украинская Национальная Революция могла бы себе позволить или отказаться от таковой, в арсенале иных своих возможностей; это жизненно важный её рубеж, только после преодоления которого, её размах будет равен всей её государственной территориальной целостности, и даже сумеет выйти за её пределы; прежде всего, за её восточные пределы.

Население к западу от наших границ, население к востоку от нас, и возможно мы последний, живой, крупный народ Европы, способный выступить субъектом исторического действия.

Огромные территории к западу и к востоку уже давно являются зоной хищного интереса, экспансии и заселения, для молодых и дерзких народов юга. Европейский человек, «отчуждённый человек», вытесняем, изживаем сегодня везде, и улицы его городов ему уже не принадлежат.

И только у нас, это пока является невозможным, ибо на наших улицах и площадях, вершит свой революционный праздник пассионарная, воинственная и молодая Украинская Нация.

Наша революция не есть символ и событие только сугубо украинской судьбы. Она сказала о чём-то важном каждому европейскому человеку, где-бы он не находился. Она сказала ему о том, что «возможно ещё не всё».

Наша историческая ответственность, гораздо больше той, чем кому-то могло казаться.

Никогда нельзя уверенно предположить, из какого этноса придёт спасение материковой культуры или расы.

Если народы «мысли бога», то нам, сегодня, выпала тяжесть и честь транслировать и воплощать мысль, которая другого могла бы испепелить.

Мы не должны замыкаться, отгораживаться локальными символами и атрибутами своей культуры, несмотря на то, что не имеем права их забыть; но мы обязаны пойти на чистое, искреннее, беспощадное Социальное Действие; для победы над «чуждым человеком» у себя в тылу и для интеграции «отчуждённого человека» на своих окраинах, в Европе как таковой; для включения его в свои ряды, находится ли он к востоку от нас или к западу, всё одно.

Последнее Virtu и последнее Братство Европы.

Национал-революционер, не имеет права оперировать в своей идее только культурными категориями и национальными признаками, отдав Социальный Дискурс на откуп своим врагам;

сегодня, он обязан отнять его у них, взять на вооружение, и довести идею социальной справедливости до максимально возможного воплощения.

Вечная классика государственной независимости и воли:

полное искоренение Олигархата,

финансовый и экономический суверенитет,

поддержка национального производителя,

покровительство крестьянину и селу,

право труженика на контроль над своим производством и на его прибыль,

национализация стратегических и общественно важных отраслей,

вывод капитала из банковского, финансового сектора и перевод его в сектор реальный, производственный,

создание благоприятных условий развития среднего класса,

поддержка малого и среднего бизнеса,

гармоничное сочетание экономики планово-государственной и основанной на коллективной и частной инициативе,

безупречный и прозрачный механизм контроля и надзора.

Через призму взгляда современного, критичного и недоверчивого, социальное, есть сердцевина золотого яблока — нации и культуры,

а оно, в свою очередь, не имеет права оказаться гнилым.

То, что конструктивно и органично включает в себя прошлое, настоящее и будущее, актуальное и вечное, мифологическое и рациональное, национальное и социальное, есть: стойкий, несокрушимый и последовательный — Политический Миф.

Для того, чтобы устоять, Украина:

должна быть героическим республиканским Римом, рядом с либерально-олигархическим Карфагеном;

должна быть свободной Грецией, рядом с деспотией Персии.

Видео лекции

https://m.youtube.com/watch?v=iQJTxtWbVV4

Часть 1 «FATUM И ВОЛЯ»

http://genplanua.com/item/show/779

Часть 2 «ДОКАЗАТЕЛЬСТВО АВТОНОМНЫХ АКТОВ»

http://genplanua.com/item/show/781

Часть 3 «ДОБРОВОЛЕЦ»

http://genplanua.com/item/show/783

Часть 4 «УРОКИ МАЙДАНА»

http://genplanua.com/item/show/796

2016-02-02 22:51 1112

Ваш комментарий

Please enter your name here
Please enter your comment!